«Июнь» Дмитрия Быкова: война, страсть и особые причины

56
philologist
Предчуствие неминуемой катастрофы в новом романе известного российского литератора о предвоенных годах

Перечислять все ипостаси и регалии Быкова долго, да и смысла нет: они известны если не каждому, то многим. Кого-то покорил (или наоборот, активно раздражает) Быков-лектор, кто-то следит за его публицистикой, другие – за политическими фельетонами в стихах. Главное другое: Быков таки писатель, и писатель хороший. Осенью вышел новый, девятый его роман «Июнь». Создавался он относительно долго – два года, анонсировался регулярно, ажиотаж, соответственно, был еще тот. Скажем сразу – ажиотаж оправданный. Дмитрия Львовича даже критики похвалили, что бывает редко. И вот здесь один из парадоксов ситуации вокруг «Июня»: его уже успели назвать лучшим в почти двадцатилетней карьере Быкова-прозаика, хотя корректней, кажется, была бы формулировка «наиболее ровный», «роман, где художественность не уступает публицистичности», как-то так.

Правда, это далеко не единственная странность, связанная с книгой и ее восприятием

В «Июне» пять сотен страниц, но вряд ли кто-то назовет его водянистым или избыточным; скорее компактным, особенно если вспомнить «Орфографию», биографию Пастернака или Окуджавы. Формально перед нами две повести и один рассказ, связанные в единое целое авторской волей третьестепенным героем и одной локацией. Первую и вторую часть объединяет квартира, куда начальник-любовник приводит Валю Крапивину и где с Борисом Гордоном «общается» вербовщик; вторую и третью – шофер Леня, которому помогает с жильем Аля, и который отвозит отчеты Крастышевского. Но «Июнь» – точно роман, прошитый не только общей атмосферой «огрызков пира за шаг до чумы», но и целым набором сквозных проклятых вопросов, которые Быков, спасибо ему, без ответов не оставляет.

Времена и люди

Конец 30-х, запущенна машина репрессий, в воздухе ощущение надвигающегося смертоносного цунами… И тут же рядом молодость героев, которую никто не отменял. Миша Гвирцман – студент ИФЛИ, начинающий писатель, слишком не похож на всех. Именно его «по разнарядке» и после доноса Крапивиной выгоняют из института: не насовсем, а чтоб подумал. Затем – предательство вчерашних друзей, мучительные отношения с двумя девушками параллельно, демонической Валей и ангелоподобной Лией, работа санитаром в Боткинской, посещение аматорской театральной студии.

Институт философии, литературы и искусства. oloosson.com

И война, пока только финская: туда уже вызвали повесткой, да передумали. Борис Гордон постарше, но силы – и даже какая-то надежда – у журналиста из ТАСС еще есть.

Его, как и Гвирцмана, хватает и на жену Муретту, с которой у него до недавних пор был образцово-раннесоветский свободный брак, и на возвращенку Алю – дочь неназванной, но прекрасно считываемой великой поэтессы – настолько же наивную, насколько и необходимую в своей роли «глотка свежего воздуха» среди нарастающего смрада эпохи. А вот Игнатий Крастышевский из финальной истории – далеко не юнец, но по-своему вторую молодость переживает и он. Еще в детстве Крастышевский понял, что тексты, правильное сочетание слов, букв и звуков, могут непосредственно влиять на читателя: не как факт искусства, а в формате инструкции к действию. Воспользовавшись своим положением мелкого редактора в Союзкино, он, поляк по происхождению, начинает сочинять зашифрованные послания, дабы предотвратить большую войну. Хотя после сентября 39-го резко меняет смысл месседжа…

Заслуженная война

Все истории заканчиваются для читателя 22 июня, в день, когда вроде бы не осталось вопросов. Дальше можно только додумывать, а писателю – браться за продолжение (на самом деле нет). За всеми центральными героями просматриваются реальные прототипы, и эти ребусы не из сложных: поэт Гвирцман – почти Давид Самойлов, Паша – поэт Павел Коган, Крастышевский – Сигизмунд Кржижановский, автор «Клуба убийц букв» и «Сказок для вундеркиндов». А Гордон – плюс-минус Самуил Гуревич, гражданский муж Ариадны Эфрон, дочери Цветаевой, – «Али».

Война здесь – неизбежная коллективная расплата за личные (и мелкие – что хуже) грехи

Этот ряд можно продолжить, но понятно и так: как альтернативная история предвоенных «гуманитарных кругов» «Июнь» тоже работает.

Что касается «главной мысли» и основного нерва: да, это все не слишком ново, но как версия подспудных причин Второй мировой выглядит свежо. Война у Быкова точно не историческая закономерность, следствие Версальского договора, и уж тем более она не пришла исключительно извне. За доносы, измены, отказ от идеалов, выморочную псевдоэтику. И даже больше: кто-то, как истинное дитя модерна Гордон, культивирует собственную вину и грешит не удовольствия ради, а дабы в момент катастрофы уверенно себе сказать: заслужили. Кто-то, наоборот, предчувствуя конец времен, отрывается на полную, упиваясь падением.

В воздухе ощущение надвигающегося смертоносного цунами. goslitmuz

Война в «Июне» заслуженная, ее прикликают буквально на всех общественных этажах, веря: она единственный выход из образовавшегося смертельно-тоскливого цугцванга.

Тот меч, который единственный может разрубить мертвые узлы, сплетавшиеся в смирительную рубашку (точнее – саван) на протяжении всех 30-х и даже раньше. Другое дело, что проблемы так не решаются, а лишь на время снимаются – конца не будет, новый виток конфронтации и прежние тупики неизбежны. Больная логика поломанных людей: приумножением насилия выйти к свету.

Писательская страсть

Дмитрий Быков не раз проговаривал это лично, хотя медвежьей услугой самому себе («разжевал») это не выглядит: это скорее докручивание обозначенных тезисов, автокомментарий как спор с собой. В этом жанре писатель тоже силен: не боится менять с годами мнения, быть противоречивым. Но как раз в силу очевидности ключевой мысли, которая не раз озвучена в лоб, по мере продвижения «Июнем» нарастает ощущение: есть там что-то еще.

И это «что-то» лучше всего назвать страстью – писательской страстью

Именно она позволяет хорошей книге стать чем-то большим. В этом еще один парадокс романа: при всей его композиционной выверенности (каждая часть чуть ли не ровно вполовину меньше предыдущей), при всех повторах основных тем и авторской уверенности в том, о чем он пишет, перед нами – именно страстная книга. Это страсть самого Быкова: к здоровой, нераздражающей публицистичности, к отдельным сюжетам и даже личностям.

Ариадна Эфрон. argumentua.com

Любовь к Ариадне Эфрон, «сбывшейся русской мечте», жгучая заинтересованность в создании «портрета художника в юности» (это было и в «Остромове», и в «Иксе»).

Многолетние писательские попытки разобраться в механизме советских репрессий (вспомнить хотя бы дебютное «Оправдание»), желание ухватить атмосферу времени, когда сложная утопия сорвалась в кондовую апокалиптику. Фигура трикстера. Это и раньше было у Быкова, он литератор страстный. Но в «Июне» этой страсти много, она заставляет писателя пробиваться вглубь, выходить на новые витки давно обозначенных тематических спиралей, – и это подкупает. К тому же именно на стыке техники и страсти, заинтересованности и высокого ремесла рождаются бронебойные хитовые сцены: жуткая история о баварской ферме, пронзительное свидание Али и Бориса в лагере, убедительные и сделанные с большим вкусом сцены секса, особенно между Мишей и Валей. Особенно на грязных больничных простынях и на лестничной клетке.

Всматриваться в своих

В 2017 году в соседних литературах появилось два больших романа о войне: оба технически и стилистически крепкие, оба стали громкими событиями, оба написаны одними из главных сегодняшних писателей этих литератур; писателями, которые чуть больше, чем просто авторы хороших книг. Один – это «Июнь» Дмитрия Быкова, второй – «Интернат» Сергея Жадана.

В одном речь о войне давней, но такой, что до сих пор не отпускает, во втором – о войне сегодняшней, нашей, которую пока редко осмысляют в литературе

Но вот что важно: и Быков, и Жадан ищут причины внутри общества, мучительно всматриваются в своих. Не столько тенденция (говорить о векторах развития на материале двух книг вообще-то пошловато), сколько признак зрелости, общелитературной в том числе.

Cultprostir

Войны без предпосылок не бывает. Конечно, всегда есть внешний враг, но увидеть проблему в себе, отказаться перекладывать вину и разглядеть пресловутые особые причины – жест поистине модерный. А значит, вопросы отнюдь не сняты, продолжать искать ответы в литературе и через нее можно и нужно. Хотя возле этой двери замедляет шаг даже Дмитрий Быков.

Поделиться: